igorolin (igorolin) wrote,
igorolin
igorolin

Categories:

Юродивая

3 июня в Кирове ежегодно начинается Великорецкий крестный ход. Сейчас в нём участников насчитывают свыше 30 тысяч. А история, о которой пойдёт речь ниже, случилась в середине 90-х годов прошлого века, когда на реку Великую ходили ещё сотни две-три человек.


На остановке, носящей в нынешние времена название "Трифонов монастырь", ранним утром меня окликнули приятели, Эдик и Николай. Их вид заставлял улыбнуться. Непривычно было видеть их не в костюмах с рубашками, а в несколько потрепанной спортивной одежде с туристскими рюкзаками на плечах. Тогда впервые я серьёзно присмотрелся к людям, идущим в крестный ход, хотя встречал их неоднократно. Не мог не встретить, потому что их путь пролегал через моё родное село. В восьмидесятые годы рядом с центральной площадью на холме, который мы, школьники, называли «горой», в это время располагались бригады сотрудников внутренних дел. Они отлавливали паломников, почти сплошь старушек. Сгорбленные, с заплечными сумками, часто с палочками старушки огибали село опушками, лесными тропинками, чтобы преодолеть кордоны людей при исполнении и скрыться в непроезжей глуши, где древними путями вятский крестьянин нес икону Николая Чудотворца. Моя бабушка была верующей и носила нательный крестик, а иногда крестила меня, на что я морщился и бурчал: «Бога нет». Но бабушку любил, а она говорила, что пошла бы в ход тоже, если бы не болели ноги. Я слушал, но не мог представить её, такую добрую и светлую, рядом с теми мрачными темными кривыми фигурами, что шествовали быстрым шагом по закоулкам и растворялись в лесной дали.

И вдруг в крестный ход идут обычные молодые ребята. Мы вместе учились в институте. Зачем идут?
Потом ещё подошла Ирина, и эта девушка была мне глубоко симпатична:
- Идём с нами!
Провести время с хорошенькой девушкой оказалось заманчиво, я согласился и отправился с товарищами к монастырю. Пакет с огурцами и помидорами, которые успел купить до того, так и остался моей единственной поклажей километров на сорок, вплоть до Загарья, где его содержимое стало общим достоянием группы.

Служба в храме монастыря шла долго. Я ждал спутников у входа, не решившись зайти внутрь. День выдался жарким, и приходилось укрыться от солнца на каменном основании решетчатого металлического забора под ветвями деревьев. Так в знойный полдень падаешь в сено копны и кожей лица ощущаешь самые тонкие дуновения ветерка. Я безразлично разглядывал сновавших туда-сюда горожан, пока неподалеку в томительном ожидании не застыла она…

Она поразила меня с первого взгляда. Худенькая юная особа в замызганном сарафане, в черной нескладной длинной юбке, выцветшем незапамятных времен платке, страшных огромных ботинках черно-коричневого отлива. Извиняюсь, что не могу описать детали её внешнего вида более обстоятельно. Позднее поймал себя на мысли, что так и не определил, красива она или нет, густые ли у неё волосы, длинные ли ресницы, тонкие ли пальчики. Хуже того, я никак не мог после похода в памяти сложить её фотографический портрет. Туманные черты лица уплывали из сознания, развеивались, стирались, словно под давлением её совокупного образа – странного, фантастического, настораживающего, но необычайно притягательного.

При всей странности одежда на ней выглядела органично. Как на персонажах картин Маковского или Перова – даже если они в разодранных дерюгах, нам ведь не кажется, что они должны быть в чем-то другом. Она стояла неподвижная и сосредоточенная, её быстро окружили тётки, старухи, если одни отходили, тут же их место занимали другие. Все они протягивали ей какие-то куличи, пироги, сухари. Девушка привычно сжалась и словно не замечала замысловатый танец вокруг себя, смотрела мимо них, вверх. Коля знал эту девушку: «Это Катя, юродивая».

Юродивая? В моих представлениях юродивыми были либо грязные, с сопливыми бородами пожилые пропойцы, либо причитающие визгливыми голосами кликуши. А в Кате было нечто очаровательное. Коля добавил, что знал Катю по школе. Она прекрасно училась, обладала исключительными математическими способностями. Изумляла сверстников тем, что могла мгновенно умножать и делить четырехзначные числа. Должна была окончить школу с медалью, но бросила учебу, ушла из семьи, пристроилась в церкви. Никому, по его сведениям, она не объясняла своих поступков, видимо, сказалась определенная душевная болезнь.

Мы вышли из города к обеду. Люди тягучим потоком растянулись на мосту через Вятку. В бликах серой воды мне чудился образ помешавшейся девушки.

После службы в Макарьевской церкви участники хода обогнули большое кладбище и вышли на полевую дорогу. Налетел ветер, прошла гроза с градом, резко сменилась погода. Подул северяк, за считанные часы резко похолодало. В походе уже воцарилось бы уныние, а промокшие паломники будто не замечали происходящих перемен. На привалах я вылавливал взглядом юродивую - это было легко сделать. Она была вместе со всеми, но вроде как – чуть в стороне. Выходила в поле и срывала ромашки. Одна нога немного согнута в колене, голова склонилась набок. В эти несколько минут я неотрывно следил за ней и, признаюсь, мне нравилось смотреть на неё. Повторюсь, что не знаю, была ли она красива. Но наблюдал за ней, как за заходом солнца, как за излучиной реки, за плавностью холма, за сказочностью дремучего леса. С ромашкой в руке она была великолепна, несмотря на нелепую юбку, грубые ботинки, выцветший платок.

…В селе на минутку забежал к маме, надел куртку и сказал, что отправляюсь в Великорецкое. Переход мне давался трудно. Моросящий дождь, который обожаю осенью, сейчас превратился в злейшего врага. Ещё стер ноги. Устал не столько от длительности пути, сколько от слишком медленного темпа ходьбы. Частые короткие остановки, ночлег в ужасающей тесноте, превращавшей ночи в бессонные, доканывали. Я валился на землю, но через несколько минут холод от неё проникал сквозь куртку, и приходилось вставать, чтобы как-то согреться.

В Горохове, напившись горячего чая, я отсыпался, несмотря ни на какие внешние обстоятельства. Проснувшись в густой траве, увидел Катю, сидевшую рядом со мной. Было холодно, Катю же в её легком платьице от холода буквально трясло. Кто-то набросил на неё одеяло, которое сползало с девичьих плеч, и она не пыталась его поднять. Юродивая, обхватив колени руками, сжимала в ладошках иконку, пристально уставилась на изображение святого и негромко шептала молитву. Вид девушки, которую колотит от холода, и её смиренность перед этой пыткой, явная в шепчущих посиневших губах, навсегда запечатлелись в моей памяти. Ирина, проснувшаяся вслед за мной у стены полуразрушенной, печально величественной церкви возмутилась, что я не спасаю замерзающую соседку.
Катя испуганно отреагировала на это:
- Мне ничего не нужно!
Я обратил внимание, как многие повернули свои головы в нашу сторону. Слышать голос юродивой приходилось редко.
Предложил ей бутерброд. Она молча отвернулась. Немного обидевшись, я отошел:
- Как хочешь!

Впоследствии, спустя годы, имел беседу с одной умной женщиной. Рассказывая ей настоящую историю, я заметил, что никогда не мог понять и принять, что Катя ни разу не взяла дар от кого бы то ни было. Ей протягивали печенье, пряники, конфеты, от всего сердца, с теплом, но всякий раз уходили разочарованные. «Видно, гневается Бог на что-то», - высказывались многие из них. Маленькая девочка поднесла блюдце с кашей, Катя отошла. Бабулька тащила последний кусок хлеба, Катя игнорировала. Хромой инвалид, на костылях преодолевший десятки верст, предлагал чай. «Да возьми же ты!», - требовал, кричал я про себя. Она уходила. «Дура!», - искренне у меня вырывалось. Умная женщина пояснила мне, что все те, кто жалел её, обижаются зря. Она не брала у них ничего не потому, что не видела их доброту. Нет, она не хотела вводить их в заблуждение, будто через её отношение к ним они смогут уловить расположение Божье. Потому она считала себя недостойной такого участия.

Обидевшись на юродивую, я старался не замечать её больше. Дорога располагала к разговорам со спутниками. На очередной ночлег мы компанией улеглись в просторном здании, смеялись по пустякам. Потом вновь пришедшие нас все-таки зажали, и я, привыкший во сне ворочаться, уснуть опять не мог. Вышел на улицу прогуляться по незнакомому селению. На скамье во дворе сидела Катя. Её мучения продолжались. Я сказал ей, что у нас есть свободное место и настойчиво звал подняться. В конечном итоге пришлось махнуть рукой, так как она совершенно не отзывалась и только боковым зрением (может быть, показалось – было темновато, пусть и июньские ночи) замечал, что она исподлобья бросает на меня взгляд.

На большом привале следующего дня юродивая вдруг подошла ко мне. Попросила чай, без сахара. Я протянул кружку:
- Пей, сколько хочешь!
Она выпила половину и отдала обратно. Я допил кружку. Катя протянула мне кусочек хлеба. Я рассмеялся, потому что и есть не хотелось, и было почему-то приятно. Катя улыбнулась, и наши глаза встретились. Вы мне можете не поверить, но я ручаюсь – то не были глаза сумасшедшей, фанатика. Это были проникновенные, проницательные и печальные глаза, живые и чрезвычайно красивые, но тронутые необъяснимой скорбью…

Ещё один раз я видел её спустя несколько лет. Зашел зачем-то в храм Трифонова монастыря. Юродивая стояла рядом с церковной лавкой. На миг мне показалось, что она узнала меня. Но на мой вопрос она промолчала. Когда она заходила в служебное помещение, то повернулась и на мгновение задержала на мне свой взгляд. Её глаза были всё так же проникновенны и печальны. Были ли они, как прежде, живы и красивы? К сожалению, от меня это скрыли её блеснувшие слезы.

I.
Иногда мне хочется в город. Я не люблю его, в общем-то. Но порою так комфортно пройтись по центральным улицам, когда вокруг много людей, транспорта, светящейся рекламы. Всё спешит, едет, мерцает. И в этом беспрестанном движении никому до тебя нет дела. Без разницы – мужчина ты или женщина, молодой или старый, умный или глупый, больной или здоровый. Придешь и уйдешь незамеченным. Окунешься в бурлящую реку жизни, обдаст приятным холодком, как от ключа в овраге заброшенного покоса. Только напиться из этого ключа нельзя, не сможешь.

Замечательно ехать на первом автобусе в выходной день. Он всегда полупустой, пассажиры сонные и спокойные, кондуктор необыкновенно вежлив и снисходителен. Обязательно найдется место у окна, и можно с великим удовольствием разглядывать крепнущую зелень лугов и лесов, тишину деревень, устремленность одиноких машин. Таким утром кажется, что повсюду затаилось счастье.

Я бреду по улице Ленина. Есть определенный диссонанс в соотношении огромных и тесно налепленных девятиэтажек и небольшом количестве пешеходов. Впрочем, город встанет во всей красе к вечеру. Но вечером он слишком холоден и, по моим ощущениям, неприступен. Утром же – вял, мил, нежен, во всяком случае, неразборчив. Тайком рассматриваю прохожих. Если кто-то ловит мой взгляд, улыбаюсь и отворачиваюсь к витринам. Конечно, обязательно зайду во «Фрукты-овощи». Это мой любимый магазинчик. Он маленький, неказистый, но внутри чрезвычайно уютный, там постоянно вкусный мягкий аромат. Женщины-продавцы, чьё внимание ненатужное, естественное.

В этот день я купил по килограмму огурцов и помидоров. В начале лета огороды ещё пусты, и я называю июнь «голодным месяцем». Захотелось настругать салат, добавить в него репчатого лука, заправить растительным маслом. И уже с особым вожделением думалось, что ведь ещё останется, чтобы в следующий раз заменить масло сметаной. Уже надоел высыпавший погулять народ. Заполонившие проезжую часть автомобили несносно дымили и грохотали. Я подошел к остановке. С некоторых пор это место вызывало в памяти неприятное воспоминание. В позапрошлом году пришлось стать свидетелем сцены, когда двое ражих парней забрали у старика – торговца цветами – букет. Старик обиженно и отнюдь негрозно кричал паре вслед, вразвалочку удалявшейся к парку. Мне бы – ну, не броситься на выручку – слабый я, да к тому же близорукий, драться не умею. Ну хотя бы тоже крикнуть, заявить о несогласии. Кому можно подарить украденный букет? Маме, любимой? Украденный букет – маме, любимой?! Старик-то переживет обиду, а вам как обернется? Нет, не закричал я тогда, струсил…

Здесь меня окликнули приятели, Эдик и Николай. Их вид заставлял улыбнуться. Непривычно было видеть их не в костюмах с рубашками, а в несколько потрепанной спортивной одежде с туристскими рюкзаками на плечах. Они объяснили, что отправляются в крестный ход на реку Великую. Наверное, их сообщение удивило меня, хотя данное слово не совсем точно отражает свалившееся впечатление. Впервые я серьёзно присмотрелся к людям, идущим в крестный ход, хотя встречал их неоднократно. Не мог не встретить, потому что их путь пролегал через моё родное село. В восьмидесятые годы рядом с центральной площадью на холме, который мы, школьники, называли «горой», в это время располагались бригады сотрудников внутренних дел. Они отлавливали паломников, почти сплошь старушек. Сгорбленные, с заплечными сумками, часто с палочками старушки огибали село опушками, лесными тропинками, чтобы преодолеть кордоны людей при исполнении и скрыться в непроезжей глуши, где древними путями вятский крестьянин нес икону Николая Чудотворца. Я никогда не дразнил паломников. Моя бабушка была верующей и носила нательный крестик, а иногда крестила меня, на что я морщился и бурчал: «Бога нет». Но бабушку любил, а она говорила, что пошла бы в ход тоже, если бы не болели ноги. Я слушал, но не мог представить её, такую добрую и светлую, рядом с теми мрачными темными кривыми фигурами, что шествовали быстрым шагом по закоулкам и растворялись в лесной дали.

И вдруг в крестный ход идут обычные молодые ребята. Мы общаемся, бываем как в читальном зале библиотеки, так и на дискотеках. Даже как-то вместе на дне рождения выпивали. Зачем идут?
Подошла Ирина, мы вместе учились в институте, и эта девушка была мне глубоко симпатична:
- Идём с нами!
Провести время с хорошенькой девушкой оказалось заманчиво. Позабыв о салате, я моментально согласился и отправился с товарищами к Трифонову монастырю. Пакет с огурцами так и остался моей единственной поклажей километров на сорок, вплоть до Загарья, где его содержимое стало общим достоянием группы.

II.
Служба в храме монастыря шла долго. Я ждал спутников у входа, не решившись зайти внутрь. День выдался жарким, и я укрылся от солнца на каменном основании решетчатого металлического забора под ветвями деревьев. Так в знойный полдень падаешь в сено копны и кожей лица ощущаешь самые тонкие дуновения ветерка. Я безразлично разглядывал сновавших туда-сюда горожан, пока неподалеку в томительном ожидании не застыла она…

Она поразила меня с первого взгляда. Худенькая юная особа в замызганном сарафане, в черной нескладной длинной юбке, выцветшем незапамятных времен платке, страшных огромных ботинках черно-коричневого отлива. Извиняюсь, что не могу описать детали её внешнего вида более обстоятельно. Позднее поймал себя на мысли, что я так и не определил, красива она или нет, густые ли у неё волосы, длинные ли ресницы, тонкие ли пальчики. Хуже того, я никак не мог после похода в памяти сложить её фотографический портрет. Туманные черты лица уплывали из сознания, развеивались, стирались, словно под давлением её совокупного образа – странного, фантастического, настораживающего, но необычайно притягательного.

Лишь однажды я сталкивался с чем-то подобным. В электричке, возвращаясь с грибной охоты, разговорился с девушкой лет семнадцати. Она была низенького роста, малюсенькая, пострижена наголо. Лысая голова оттеняла милое личико, чьи коричневые чистые глаза сверкали страстно, а в речи чувствовалась напористая горячность. На коленях она держала простой мешок, наполненный книгами. Ноша явно была ей не по силам, однако она упрямо волочила её, а я помогал ей загрузиться в вагон. Мешок был полон «Бхагавадгиты». Она рассказала, что ездила распространять истинное вероучение в ПТУ, где готовят водителей, трактористов и слесарей. Обиделась, когда я захохотал. Простила, когда прочла на моей физиономии восхищение, что её не обругали матом, выслушали, задавали вопросы. Правда, книг не купили. Потом мы болтали о разном. Резали слух в её устах постоянные «милосердие», «справедливость», «долг», но произносились они настолько нежным голосом, что можно было слушать любую ерунду. Она пригласила меня на собрание общества кришнаитов, дала адрес и телефон, так я ими и не воспользовался. Подаренный томик «Бхагавадгиты» до сих пор пылится на книжной полке в родительском доме, напоминая об этой случайной встрече.

Так вот она тоже была одета не просто невзрачно, а плохо. Но при этом ощущалось, что одевалась она так специально, в её виде было нечто напускное. А вот платье юной особы у монастыря выглядело на ней органично. Как на персонажах картин Маковского или Перова – даже если они в разодранных дерюгах, нам ведь не кажется, что они должны быть в чем-то другом. Она стояла неподвижная и сосредоточенная, её быстро окружили тётки, старухи, если одни отходили, тут же их место занимали другие. Все они протягивали ей какие-то куличи, пироги, сухари. Девушка привычно сжалась и словно не замечала замысловатый танец вокруг себя, смотрела мимо них, вверх. Я невольно поднял голову, и купол церкви впервые заворожил меня своей красотой.
Я поинтересовался у приятелей, не знают ли они эту странно одетую девушку. Коля знал: «Это Катя, юродивая».

Юродивая? В моих внеисторических представлениях юродивыми были либо грязные, с сопливыми бородами пожилые пропойцы, либо причитающие визгливыми голосами кликуши. В крайнем случае, с долей натяжки я мог причислить к ним к ним Колю Манина и Валю Дуру.

Первый жил через поле от нашего двора в обыкновенной деревенской избе. Мне было лет восемь, когда я узнал, что этот сорокалетний мужчина не сын, а муж престарелой бабы Мани, еле встававшей с печи. Он почему-то был мне неприятен, я старался по возможности увильнуть от встречи с ним, если он шел поблизости. Однажды он позвал меня, нудно и пространно говорил. Я не запомнил о чем, потому что думал только об окончании нежелательного общения. В конце концов, до меня дошло, что он просит помочь перенести к нему длинную доску. Я помог, считая шаги до момента расставания, и не стал выслушивать слова благодарности. Но когда недели через две по просьбе почтальона донес до его почтового ящика газету, а попутно съел несколько ягод малины по тропинке через громадный сад, Коля Манин не преминул пройти мимо школы. Мы с одноклассниками носили дрова, он при них обозвал меня очкариком, тыкал в мою сторону указательным пальцем и обвинял в краже малины. Когда баба Маня умерла, он продал дом. Судачили, что он и далее перебирался от старухи к старухе, но этого я точно не знаю.

Валю всецело характеризовало её прозвище. Мужеподобная, с пышной растительностью под носом и на подбородке, она ненавидела мальчишек и налетала на нас с батогами, бросала в нас картошку, ворованную с колхозного поля, слала проклятья.

До Кати я считал юродивыми именно их. Взор этой девушки однозначно вычеркнул Манина с Дурой из данного списка. Коля добавил, что знал Катю по школе. Она прекрасно училась, обладала исключительными математическими способностями. Изумляла сверстников тем, что могла мгновенно умножать и делить четырехзначные числа. Должна была окончить школу с медалью, но бросила учебу, ушла из семьи, пристроилась в церкви. Никому, по его сведениям, она не объясняла своих поступков, видимо, сказалась определенная душевная болезнь.

Мы вышли из города к обеду. Сотни, может быть, тысячи людей тягучим потоком растянулись на мосту через реку. В бликах серой воды мне чудился образ помешавшейся девушки.

III.
После службы в Макарьевской церкви участники хода обогнули большое кладбище и вышли на полевую дорогу. Я тяжело переношу толпу, большие скопления людей, будь то рынок, стадион или площадь перед праздничным концертом. Но в крестном ходе моё состояние было совершенно иным. Вместо обычного чувства тревоги в этой движущейся массе я буквально осязал атмосферу возвышенности и торжественности, внутренней радости и душевного трепета.

Налетел ветер, прошла гроза с градом, резко сменилась погода. Подул северяк, за считанные часы резко похолодало. В походе уже воцарилось бы уныние, а промокшие паломники будто не замечали происходящих перемен. Их поступь на пути, приближающем к Богу, становилась лишь тверже.

Я постепенно осознал, что всё время стараюсь обнаружить Катю. Уже давно потерялись мои знакомые, и это ничуть не беспокоило меня. На привалах я вылавливал взглядом юродивую. Замечу, это было легко сделать. Она была вместе со всеми, но вроде как – чуть в стороне. Выходила в поле и срывала ромашки. Одна нога немного согнута в колене, голова склонилась набок. В эти несколько минут я неотрывно следил за ней и, признаюсь, мне нравилось смотреть на неё. Повторюсь, что не знаю, была ли она красива. Но я наблюдал за ней, как за заходом солнца, как за излучиной реки, за плавностью холма, за сказочностью дремучего леса. С ромашкой в руке она была великолепна, несмотря на нелепую юбку, грубые ботинки, выцветший платок.

По русским просторам рядом с Катей прохаживался колоссальных размеров омоновец. А она – былинка – так уверенно существовала в мире, что ни великаны, ни супермодели не могли претендовать на её постамент. В этой девушке было что-то такое, чего не было больше ни у кого.
Мне хотелось с ней заговорить, но я боялся, что она увидит меня насквозь и отвергнет.

…В селе я на минутку забежал к маме, надел куртку и сказал, что отправляюсь в Великорецкое. Переход мне, физически плохо подготовленному, давался трудно. Моросящий дождь, который я обожаю осенью, сейчас превратился в злейшего врага. Ещё стер ноги. Устал не столько от длительности пути, сколько от слишком медленного темпа ходьбы. Частые короткие остановки, ночлег в ужасающей тесноте, превращавшей ночи в бессонные, доканывали. Я валился на землю, но через несколько минут холод от неё проникал сквозь куртку, и приходилось вставать, чтобы как-то согреться.

В Горохове, напившись горячего чая, я отсыпался, несмотря ни на какие внешние обстоятельства. Проснувшись в густой траве, увидел Катю, сидевшую рядом со мной. Я дрожал от холода, Катю же в её легком платьице буквально трясло. Кто-то набросил на неё одеяло, которое сползало с девичьих плеч, и она не пыталась его поднять. Юродивая, обхватив колени руками, сжимала в ладошках иконку, пристально уставилась на изображение святого и негромко шептала молитву. Вид девушки, которую колотит от холода, и её смиренность перед этой пыткой, явная в шепчущих посиневших губах, навсегда запечатлелись в моей памяти. Ирина, проснувшаяся вслед за мной у стены полуразрушенной, печально величественной церкви возмутилась, что я не спасаю замерзающую соседку.
Катя испуганно отреагировала на это:
- Мне ничего не нужно!
Я обратил внимание, как многие повернули свои головы в нашу сторону. Слышать голос юродивой приходилось редко.
Я предложил ей бутерброд. Она молча отвернулась. Немного обидевшись, я отошел:
- Как хочешь!

Впоследствии, спустя годы, я имел беседу с одной умной женщиной. Рассказывая ей настоящую историю, я заметил, что никогда не мог понять и принять, что Катя ни разу не взяла дар от кого бы то ни было. Ей протягивали печенье, пряники, конфеты, от всего сердца, с теплом, но всякий раз уходили разочарованные. «Видно, гневается Бог на что-то», - высказывались многие из них. Маленькая девочка поднесла блюдце с кашей, Катя отошла. Бабулька тащила последний кусок хлеба, Катя игнорировала. Хромой инвалид, на костылях преодолевший десятки верст, предлагал чай. «Да возьми же ты!», - требовал, кричал я про себя. Она уходила. «Дура!», - искренне у меня вырывалось. Умная женщина пояснила мне, что все те, кто жалел её, обижаются зря. Она не брала у них ничего не потому, что не видела их доброту. Нет, она не хотела вводить их в заблуждение, будто через её отношение к ним они смогут уловить расположение Божье. Потому она считала себя недостойной такого участия.
Так или не так, погружаться в философские глубины мне не дано.

Обидевшись на юродивую, я старался не замечать её больше. Дорога располагала к разговорам со спутниками. На очередной ночлег мы компанией улеглись в просторном деревенском клубе, смеялись по пустякам. Потом вновь пришедшие нас все-таки зажали, и я, привыкший во сне ворочаться на 90 градусов, уснуть опять не мог. Вышел на улицу прогуляться по незнакомому селению. На скамье во дворе сидела Катя. Её мучения продолжались. Я сказал ей, что у нас есть свободное место и настойчиво звал подняться. В конечном итоге пришлось махнуть рукой, так как она совершенно не отзывалась и только боковым зрением (может быть, показалось – было темновато, пусть и июньские ночи) замечал, что она исподлобья бросает на меня взгляд.

На большом привале следующего дня юродивая вдруг подошла ко мне. Попросила чай, без сахара. Я протянул кружку:
- Пей, сколько хочешь!
Она выпила половину и отдала обратно. Я допил кружку. Катя протянула мне кусочек хлеба. Я рассмеялся, потому что и есть не хотелось, и было почему-то приятно. Катя улыбнулась, и наши глаза встретились. Вы мне можете не поверить, но я ручаюсь – то не были глаза сумасшедшей, фанатика. Это были проникновенные, проницательные и печальные глаза, живые и чрезвычайно красивые, но тронутые необъяснимой скорбью…

Ещё один раз я видел Катю спустя несколько лет. Зашел в храм Трифонова монастыря, изредка я посещал его. Юродивая стояла рядом с церковной лавкой. На миг мне показалось, что она узнала меня. Но на мой вопрос она промолчала. Когда она заходила в служебное помещение, то повернулась и на мгновение задержала на мне свой взгляд. Её глаза были всё так же проникновенны и печальны. Были ли они, как прежде, живы и красивы? К сожалению, от меня это скрыли её блеснувшие слезы.


© Copyright: Игорь Олин, 2009
Свидетельство о публикации №1902070157
Tags: Великорецкий крестный ход, мои рассказы, очевидец
Subscribe

  • Время света: от "Томи" до "Sony"

    Глядя на современных школьников, я полагаю, что музыку любят все подростки. В их возрасте мы все тоже любили. В шестом или седьмом классе родители…

  • Из воспоминаний отца: "Тиф"

    "В войну и первые годы после войны моющих средств не было совершенно. Появились вши: платяные (в обиходе их называли бельевыми) и головные. Мой дядя…

  • Из воспоминаний отца: "Хоть в петлю лезь"

    Начинаю публиковать воспоминания папы. Здесь они будут выходить под тегом "отец". Родился он в 1937 году в деревне Олины Шкарского сельсовета в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments

  • Время света: от "Томи" до "Sony"

    Глядя на современных школьников, я полагаю, что музыку любят все подростки. В их возрасте мы все тоже любили. В шестом или седьмом классе родители…

  • Из воспоминаний отца: "Тиф"

    "В войну и первые годы после войны моющих средств не было совершенно. Появились вши: платяные (в обиходе их называли бельевыми) и головные. Мой дядя…

  • Из воспоминаний отца: "Хоть в петлю лезь"

    Начинаю публиковать воспоминания папы. Здесь они будут выходить под тегом "отец". Родился он в 1937 году в деревне Олины Шкарского сельсовета в…