igorolin (igorolin) wrote,
igorolin
igorolin

"Я - официальный идиот". "Похождения бравого солдата Швейка" в цитатах и комментариях

Словно не минуло сто лет со времен первой мировой войны, очевидцем и участником которой был великий чешский писатель Ярослав Гашек. Гениальная сатира на полицейско-бюрократическое государство, военщину, милитаристские порядки, «квасной патриотизм», ханжество служителей церкви, всеобщее пренебрежение к достоинству простого человека в наши дни актуальна и свежа, сводя к минимуму факторы национальной самобытности и технического прогресса.

"Военно-юридический аппарат был великолепен. Такой судебный аппарат есть у каждого государства, стоящего перед общим политическим, экономическим и моральным крахом. Ореол былого могущества и славы оберегался судами, полицией, жандармерией и продажной сворой доносчиков".

Гашек описывает общество имперской Австро-Венгрии, впавшее в псевдопатриотическую истерию, преследующее любых оппонентов правящего режима и поддерживающее его очковтирательством, демагогией, лицемерием.

"...этого ещё никто не осмелился повторить. Но, говорят, его слова были такие ужасные, что один судейский чиновник, который присутствовал там, с ума спятил, и его ещё до сих пор держат в изоляции, чтобы ничего не вышло наружу. Это не было обычное оскорбление государя императора, какие спьяна делаются".

Политическая неблагонадёжность расценивалась как нечто худшее даже в сравнении с банальной уголовщиной. Так, когда Швейк интересуется у сокамерников, за что их задержали, пятеро признаются - за неосторожные слова по поводу убийства эрцгерцога Фердинанда. А "Шестой, - он всех сторонился, - заявил, что не желает иметь с этими пятью ничего общего, чтобы на него не пало подозрения, - он сидит тут всего лишь за попытку убийства голицкого мельника с целью грабежа».

Действия, выходившие за пределы нормы в разумении блюстителей порядка, тем более хотя бы отдалённо напоминавшие акции протеста, незамедлительно пресекались. Швейк вспоминает пример ротмистра Роттера: "Вот привели к нему однажды довольно прилично одетого человека, которого нашли в Ланских лесах. Он сидел там на пне. Роттер тотчас приказал отрезать кусок полы от его пиджака и дал этот кусок понюхать своим ищейкам. Потом того человека отвели на кирпичный завод за городом и пустили по его следам этих самых дрессированных собак, которые его нашли и привели назад. Затем этому человеку велели залезть по лестнице на чердак, прыгнуть через каменный забор, броситься в пруд, а собак спустили за ним. Под конец выяснилось, что человек этот был депутат-радикал, который поехал погулять в Ланские леса, когда ему опротивело сидеть в парламенте".

Законодательный представительный орган воспринимался неким собранием умалишённых: "В сумасшедшем доме каждый мог говорить все, что взбредет ему в голову, словно в парламенте. Как-то принялись там рассказывать сказки, да подрались, когда с какой-то принцессой дело кончилось скверно. Самым буйным был господин, выдававший себя за шестнадцатый том Научного энциклопедического словаря Отто и просивший каждого, чтобы его раскрыли и нашли слово "переплетное шило",— иначе он погиб". Один даже выдавал себя за Кирилла и Мефодия, чтобы получать двойную порцию. Депутатам же не привыкать нажимать "одобрямс" на несколько кнопок сразу, так что они вполне могут сойти, например, за скульптурную композицию "Тысячелетие Руси". В свете данной ассоциации чрезвычайно смелой выглядит следующая реплика Швейка: "Повторяю, очень хорошо там было, и те несколько дней, что я провел в сумасшедшем доме, были лучшими днями моей жизни".

По замыслу автора, компанию парламентариям в этой счастливой лучшей жизни составляли священники. Одни из них героически боролись с наукой и здравым смыслом: "Согласно учению святого Августина, никакой Австралии не существует. Это вас антихрист соблазняет". В воскресенье он всенародно проклял ее в костеле и кричал, что никакой Австралии не существует. Ну, прямо из костела его отвезли в сумасшедший дом. Да и многим бы туда не мешало. В монастыре урсулинок хранится бутылочка с молоком девы Марии, которым-де она поила Христа, а в сиротский дом под Бенешозом привезли лурдскую воду, так этих сироток от нее прохватил такой понос, какого свет не видал". Другие, как фельдкурат (военный священник) Кац, у которого Швейк служил денщиком, горький пьяница и еврей, напутствуют "пушечное мясо" на подвиги во имя государя-императора.

"Приготовления к отправке людей на тот свет всегда производились именем бога или другого высшего существа, созданного человеческой фантазией… Великая бойня — мировая война — также не обошлась без благословения священников. Полковые священники всех армий молились и служили обедни за победу тех, у кого стояли на содержании".

"До войны приезжал к нам депутат клерикал и говорил о царстве божьем на земле. Мол, господь бог не желает войны и хочет, чтобы все жили как братья. А как только вспыхнула война, во всех костелах стали молиться за успех нашего оружия, а о боге начали говорить будто о начальнике Генерального штаба, который руководит военными действиями".


Лица, запятнавшие себя противопоставлением власти, по обыкновению объявлялись нечистыми на руку: "... у нас тут три раза был обыск, и, после того как ничего не нашли, сказали, что ваше дело плохо и по всему видать — вы опытный преступник".
"Нигде никогда никто не интересовался судьбой невинного человека".
«Не представляю себе, - произнес Швейк, - чтобы невинного осудили на десять лет. Правда, однажды невинного приговорили к пяти годам - такое я слышал, но на десять – это уж, пожалуй, многовато!».


Не прошла мимо наблюдательного взора писателя и усиливающаяся жажда приближающейся к банкротству власти награждать своих адептов. Чем ниже по чину был инициатор представления за заслуги, тем приземлённее оказывались его мотивы: "Один денщик получил большую серебряную за то, что умел восхитительно жарить украденных им гусей. Другой был награжден малой серебряной за то, что получал из дому чудесные продовольственные посылки и его начальник во время самого отчаянного голода обжирался так, что не мог ходить. Подавая рапорт о представлении своего денщика к награждению медалями, этот начальник выразился так: «В награду за то, что в боях проявлял необычайную доблесть и отвагу, пренебрегал своей жизнью и не отходил ни на шаг от своего командира под сильным огнем наступающего противника».

"Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны" - не только сатира, направленная против войны и насилия. Это произведение, полное юмора, перелистывая страницы которого можно насмеяться вдоволь. Поражает обилие комичных историй и положений, центральной фигурой которых является Швейк либо как действующее лицо, либо как рассказчик.

Ярослав Гашек интерпретирует в романе факты собственной биографии так, что историки литературы до сих пор не могут разобраться, где правда, а где вымысел. Сын учителя не двигался стремглав по социальной лестнице, варился в самой что ни на есть народной гуще, потому его грубоватый зачастую юмор с сопутствующими крепкими словами и фразами ни капли не нарочитый, напоминает и являет собой лучшие фольклорные образцы.

«Люди, которых коробит от сильных выражений, просто трусы, пугающиеся настоящей жизни, и такие слабые люди наносят наибольший вред культуре и общественной морали. Они хотели бы превратить весь народ в сентиментальных людишек, онанистов псевдокультуры типа св. Алоиса. Монах Евстахий в своей книге рассказывает, что когда св. Алоис услышал, как один человек с шумом выпустил газы, он ударился в слезы, и только молитва его успокоила. Такие типы на людях страшно негодуют, но с огромным удовольствием ходят по общественным уборным и читают непристойные надписи на стенках».

До войны приходилось Гашеку торговать собаками. Вот как этот эпизод описан в книге про Швейка: "Злого немецкого пятнистого дога, свирепо стерегущего загородный особняк, крадут посреди ночи. Полицейскую собаку стибрят из-под носа у сыщика. Если вы ведете собаку на шнурке, у вас перережут шнурок и скроются с собакой, а вы будете стоять и с глупым видом разглядывать обрывок. Пятьдесят процентов собак, которых вы встречаете на улице, несколько раз меняли своих хозяев. И можете купить свою собственную собаку, которую у вас несколько лет назад еще щенком украли во время прогулки. Но самая большая опасность быть украденной грозит собаке, когда ее выводят для отправления малой и большой физиологической надобности. Особенно много пропадает их при последнем акте. Вот почему каждая собака осторожно оглядывается при этом по сторонам".

Подвизался он на ниве журналистики в издании "Мир животных". Одного из сотрудников он охарактеризовал в образе знакомого главного героя - вольноопределяющегося: "Вслед за сернистым китом я открыл целый ряд других диковинных зверей. Назову хотя бы "благуна продувного" — млекопитающее из семейства кенгуру, "быка съедобного" — прототип нашей коровы и "инфузорию сепиевую", которую я причислил к семейству грызунов. С каждым днем у меня прибавлялись новые животные. Я сам был потрясен своими успехами в этой области. Мне никогда раньше в голову не приходило, что возникнет необходимость столь основательно дополнить фауну. Никогда бы не подумал, что у Брема в его "Жизни животных" могло быть пропущено такое множество животных. Знал ли Брем и его последователи о моем нетопыре с острова Исландия, о так называемом "нетопыре заморском", или о моей домашней кошке с вершины горы Килиманджаро под названием "Пачуха оленья раздражительная"? Разве кто-нибудь из естествоиспытателей имел до тех пор хоть малейшее представление о "блохе инженера Куна", которую я нашел в янтаре и которая была совершенно слепа, так как жила на доисторическом кроте, который также был слеп, потому что его прабабушка спаривалась, как я писал в статье, со слепым "мацаратом пещерным" из Постоенской пещеры, которая в ту эпоху простиралась до самого теперешнего Балтийского океана".

Многие действующие герои романа - реальные люди, с которыми Гашек встречался. Например, поручик Лукаш, персонаж многих забавных сцен, о котором автор пишет с определённой долей симпатии: «Швейк и поручик Лукаш смотрели друг на друга. В глазах поручика сверкали ярость, угроза и отчаяние. Швейк же глядел на поручика нежно и восторженно, как на потерянную и вновь найденную возлюбленную» или "Поручик Лукаш махнул рукой и направился к продовольственному складу. На ум ему пришла парадоксальная мысль: раз солдаты жрут печёночные паштеты своих офицеров — Австрия выиграть войну не сможет».

К сожалению, "Похождения Швейка" - неоконченный роман. Гашек умер, диктуя его четвёртую часть, когда одиннадцатая рота ординарца Швейка ещё только-только подбиралась к фронту. Ужасы войны, в которой он участвовал, запечатлеть на бумаге писатель не успел.

"— Как вы думаете, Швейк, война еще долго протянется?
— Пятнадцать лет, — ответил Швейк. — Дело ясное. Ведь раз уже была Тридцатилетняя война, теперь мы наполовину умнее, а тридцать поделить на два — пятнадцать".

Можно было бы порассуждать, каким могло быть продолжение, но: «Беда, когда человек вдруг примется философствовать — это всегда пахнет белой горячкой».

"Пусть было, как было, — ведь как-нибудь да было! Никогда так не было, чтобы никак не было".

Советую всем читать роман и предлагаю включить его в программу средней школы. Мне кажется, его изучение должно уменьшить количество идиотов неофициальных. Правда, не даю никакой гарантии, что какая-то часть граждан по прочтении сей книги не воскликнет: "Сидеть спокойно,... сойти с поезда, явиться в казармы и отправиться на фронт с первой же маршевой ротой. На фронте подставить лоб под вражескую пулю и уйти из этого жалкого мира, по которому шляется такая сволочь, как Швейк".
Tags: Гашек, Швейк, литература, общество, политика, религия, юмор
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments