igorolin (igorolin) wrote,
igorolin
igorolin

Category:

"Погружение во тьму"

«Погружение во тьму» - потрясающая по силе воздействия книга. Писатель Олег Васильевич Волков 28 лет провел в советских тюрьмах, лагерях и ссылках, и его рассказ о периоде сталинизма - это документальная, автобиографичная, но в тоже время высокохудожественная проза.

В юношеском возрасте это произведение наряду с рядом других воспитало во мне ненависть к государственному произволу, авторитаризму, унижению человеческого достоинства. Много позже, перечитывая Волкова, я обратил внимание на аннотацию к книге, с которой полностью согласился:
1) "Погружение во тьму" - важнейший документ новейшей истории;
2) это роман огромной художественной силы, языковой родниковой чистоты.
С удовольствием вчитывался в речь автора, дивясь его богатейшему языку.

Есть разные списки, призывающие "обязательно прочитать". Вот "Погружение во тьму" надо бы в такие списки включать, чтобы каждый мог знать цену лелеемого в душе имперского величия.

Слово автору книги (я выбрал в ней ряд ярких свидетельств о сталинизме):
«Надо сказать, что этот барин и тут, в унизительной для человека позиции, вынужденный догола раздеться, раздвинуть ягодицы и приподнять мошонку под пристальным взглядом тюремщика, что он и тут, переконфуженный и жалкий, старался держаться с достоинством и даже независимо» (о Якове Ивановиче Бутовиче, тульском помещике и коннозаводчике).
«Хождение в уборную «соборне» оставалось для него пыткой…. Он заливался румянцем, стыдясь под чужими взглядами справлять нужду. А много ли находилось народу, достаточно милосердного, чтобы отвести глаза от пана Феликса, наконец решившегося забраться с подобранными полами сутаны на толчок!» (о католическом священнике).
«Впоследствии стало очевидным: освобождаясь из лагеря, попадаешь из ограниченной зоны в более просторную».
«Более суток – первых лагерных суток – мы посвящались в лагерные повседневные порядки: зрителями сидели на валунах и смотрели, будто римляне со ступеней амфитеатра на арену цирка. У нас на глазах людей избивали, перегоняли с места на место, учили строю, обыскивали, пугали нацеленными с вышек винтовками и холостыми выстрелами. Падающих подымали, разбивая сапогами в кровь лицо. Отработанные ловкие удары кулаком сбивали человека с ног, как шахматную фигурку с доски….»
«Я ещё настолько зелен, что не могу даже днем ненадолго прилечь из-за фантастического количества клопов. Они ползут по стойкам нар сплошными вереницами, как муравьи по стволу полюбившегося дерева».
«Жить не в грозном, фантастическом аду, в этом воспетом поэтами царстве дьявола, а в аду – помойной яме?! В клоаке, смрадном загоне, выворачивающем наружу подлую изнанку существования, заставляющем дышать испарениями скученных немытых тел, уложенных сплошным слоем на липких, почерневших от грязи горбылях?»
«Строптивцев поставили «на комары» - так называлась в лагере эта казнь, предоставленная природе. Люди как бы и ни при чём: север, болота, глушь, как тут без комаров?»
«За свою лагерно-тюремную карьеру я не раз бывал запираем в камеры с уголовниками, оказывался с ними в одном отделении «столыпинского» вагона или в трюме этапного парохода. Трудно передать, как страшно убеждаться в полной беспомощности оградить себя от насилия, от унизительных испытаний, не говоря о выхваченной пайке и раскуроченном «сидоре».
«Описывать дальнейшее пусть и возможно, но вряд ли следует: все это слишком страшно, слишком жестоко, подводит к полной утрате веры в добро… Со смертной казнью за бесчеловечные преступления разум может примириться… Но как уложить в сознание хладнокровные массовые казни для «устрашения»?»
«Охранники развлекались и вне лагеря. Нас большими партиями выводили за зону, чтобы позабавиться зрелищем, как ошалевшая от страха, окриков и избиений толпа мечется и старается вокруг явно нелепого дела. Нас заставляли вылавливать в мелком прибрежном заливчике нанесенные течением брёвна и вытаскивать их наверх по крутому склону на катище; не только что лебёдок, у нас даже верёвок не было, чтобы зачаливать их. Мы артелями человек по десять-двенадцать вручную катили каждое бревно перед собой, оскользаясь, едва удерживаясь на скате. Не справившись, бревно упускали, и оно, то расшвыривая, а то и калеча нас, плюхалось обратно в воду».
«…снабженцы охотно включали в рацион соболей кур и сухофрукты, отпускали отличную говядину для черно-бурых лис и песцов, тогда как наш сухой паёк составляли, помимо основы основ – хлебной пайки в полтора фунта (норма работяги в тот период), - перловая крупа, соленая вонючая рыба, квашеная многолетняя капуста и сколько-то граммов прогорклого растительного масла да несколько щепотей сахару».
«…этот остров (Соловки) можно посещать, лишь совершая паломничество. Как посещают святыню или памятник скорбных событий, национальных тяжких дат. Как Освенцим или Бухенвальд. И указывать своим спутникам: «Здесь агонизировали мусаватисты…А тут зарыты трупы с простреленными черепами… Недалеко отсюда в срубе без крыши сидели зимой босые люди. Босые и в одном белье…А вот тут, под берегом, заключенные черпали воду из одной проруби и бегом неслись вылить её в другую…Часами, под лихую команду: «Черпать досуха!» - и щедрые зуботычины»…»
«Да ещё задержка: у убитых по лагерной традиции молотком выбивали зубы с золотыми коронками».
«Был среди них Владимир Константинович Рачинский – маленький, щуплый и близорукий интеллигент чеховского склада, в прошлом богатый помещик и убежденный земец. Его впихнули в товарный вагон, где стояли впритык один к другому. Сдавленный со всех сторон Рачинский задохнулся…».
«ГУЛАГ торгует з/к з/к направо и налево, поставляет их заводам и рыбным промыслам, во всякие конструкторские бюро, в ветлечебницы, даже в театры и рестораны».

Любопытны отзывы Олега Васильевича о деятелях культуры:
«…Валентин Катаев, одна из самых растленных лакейских фигур, когда-либо подвизавшихся на смрадных поприщах советской литературы. Нелегко было, вероятно, Каверину порвать с прежним попутчиком. В этом – мера низости автора «Сына полка» и «Белеющего паруса»: уж если деликатный и мягкий Каверин решился не подавать ему руки… Катаев не гнушался, взобравшись на трибуну, распинаться в своей пылкой верности поочередно Сталину-Хрущёву-Брежневу, обливать помоями старую русскую интеллигенцию, оправдывать любое «деяние» власти – хотя бы самое тупое и недальновидное, - внести посильную лепту в охаивание травимого, преданным псом цапнуть того, на кого науськивают, лгать и лицемерить, льстить без меры. Глухой к голосу совести, не понимающий своей неблаговидной роли, брезгливости, с какой обходят его прежние знакомые…»
«Думаю, что никто из перемалываемых тогда в жерновах ГУЛАГа не вспомнит без омерзения книги, брошюры и статьи, славившие «перековку трудом». И тот же Пришвин, опубликовавший «Государеву дорогу», одной этой лакейской стряпнёй, перечеркнул свою репутацию честного писателя-гуманиста, славившего жизнь!»
«Я был на Соловках, когда туда привозили Горького. Раздувшимся от спеси…прошелся он по дорожке возле Управления. Глядел только в сторону, на какую ему указывали… И восхвалил! В версте от того места, где Горький с упоением разыгрывал роль знатного туриста и пускал слезу, умиляясь людям, посвятившим себя гуманной миссии перевоспитания трудом заблудших жертв пережитков капитализма, - в версте оттуда, по прямой, озверевшие надсмотрщики били наотмашь палками впряженных по восьми и десяти в груженные долготьем сани истерзанных, изможденных штрафников – польских военных».
«(Павел Флоренский) Общение с ним – веха всей жизни. Поверьте, биографию, всякое слово отца Павла будут воспроизводить по крупинкам… Это человек, отмеченный Божьим перстом».

И ещё несколько цитат.
«Ах, как мы негодуем и гремим по поводу западных судей, мирволящих «военным преступникам», клеймим позором всякие хунты, обличаем, словно у нас не доживают век в почете и довольстве ветераны преступлений против человечества…».
«(сословие советских руководителей) Чтобы попасть в эту элиту, не требуется знаний, тем более умения самому работать. Пригодность кандидата определяется в первую очередь его готовностью беспрекословно выполнять любые указания и требования «вышестоящего» и заставлять подчиненных работать не рассуждая…безоговорочная исполнительность, рвение и льстивость обеспечивали подчиненным полную безответственность за результаты своей деятельности…»
«Где найти философов, знатоков человеческой психологии, способных объяснить, как это миллионы людей и зная, что они живут беднее, бесправнее, ущемленнее своих современников в большинстве других стран, продолжают относиться подозрительно и недоверчиво к порядкам у зарубежных народов?»
«…я отношу к разряду людей, что бесследно для себя, безо всякой обиды и зарубки на сердце проходят сквозь трагические времена, не задумываясь, считая их попросту счастливо изжитыми недоразумениями – благо самим пришлось легко отделаться. Они не способны взглянуть широко…Что им память о толпах голодных обобранных мужиков…Для них эксперимент со ссылкой окончился безболезненно – так что…слава порядкам и Власти!».
«Образ интеллигента неотделим от совестливости, чистоты и бескорыстия побуждений, уважения к людям и их мнениям, отвращения к насилию».
Tags: Волков, история, литература, новейшая история, репрессии
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments