igorolin (igorolin) wrote,
igorolin
igorolin

Я буду ждать тебя, мама

В конце мая мне приснился чудесный сон, как было, наверное, только в детстве. Яркие, солнечные краски, безмятежность простора, спокойствие и тишина. Я стою на высоком холме среди зелёной травы и полевых цветов и смотрю вниз, где начинается хвойный лес. Вдруг там вдали я вижу маму — молодую, красивую, в летнем платье, в каком она на одной из фотографий в семейном альбоме. Бегу к ней, окликаю, она улыбается и машет рукой…
Через несколько дней мы приехали к родителям в гости. Мама в свои восемьдесят лет с большим букетом болезней тяжело возвращалась с огорода. Мы присели в тени на лавочку у подъезда и поболтали о чём-то пустячном, подставляя лица прохладному ветерку. Мне отчего-то вспомнилась история, как я (было мне тогда лет пять) упросил её взять меня за «тортом». Она долго отказывала, потом всё-таки сказала: «Садись в тележку» и покатила, к моему удивлению, к комарам и мошкам в сторону речки Чернушки, где «торт» на поверку оказался неизвестной мне доселе чёрной влажной землёй - «торфом».
Поднялись в квартиру. Девчонки Маша и Настя по обыкновению весело щебетали, негромко работал телевизор, отец приготовил обед, свежие газеты лежали на журнальном столике, взрослые обсуждали вопросы приусадебного хозяйства. Всё как всегда в выходной день в родительском доме. Счастье, когда есть этот дом, где тебя любят и ждут.
Уходя, Аля привычно спросила дочку, поцеловала ли та бабушку на прощание. Маша спохватилась, прошла на кухню, раскинула руки. Всякая семья знает эту умилительную картину: объятия внучки и бабушки с поцелуями. Память в последнее время подводила маму, она забыла многих людей, многие жизненные эпизоды, но Машу и Настю не путала ни с кем.
Я был любящим, но не ласковым сыном. Уже дошкольником яростно отбрыкивался, если мама меня пыталась потискать, отстранялся, если хотела приобнять. И далее не терпел нежностей и сантиментов. А в этот раз, глядя на Машу, мне тоже захотелось подойти к маме и прижаться к ней, но сложно менять привычки, когда тебе далеко за сорок - решил отложить до следующего раза, ограничившись обычным «Пока». Не думал, конечно, что следующего раза уже никогда не будет.
На следующее утро после нашего отъезда у мамы случился обширный инсульт, реанимационные мероприятия не помогли, больше она в сознание не приходила.

Двумя месяцами ранее мы отмечали мамин юбилей. Я скачал в интернете видеоклипы песен, которые мама предпочитала в разные периоды жизни. Она вообще любила музыку и в молодости любила петь, обычно напевая себе под нос во время вечернего шитья. Ребёнком мне не нравилось её пение, и я не раз просил её этого не делать. «Почему?», - несколько обиженно (это я сейчас понимаю) спрашивала она. А через какое-то время действительно перестала. Дети бывают глупы и жестоки. И вот теперь на юбилее я включал композицию за композицией, которые мы вместе слушали в 80-е, 90-е, 2000-е, и спрашивал: «Помнишь? Помнишь?». Нет, всё забыла. И только когда запела Анна Герман: «Светит незнакомая звезда», глаза её оживились, и она стала подпевать, и, право, это были лучшие исполнительницы песни на свете. «Мама, спой для меня», - сказал бы я сегодня, но время вернуть невозможно.

Пишу эти строки, приехав к томящемуся отцу и оставшись заночевать в своей комнате. Здесь ничего не изменилось с момента моего ухода. Родители словно сговорились, и ничего не стали менять, используя её пространство разве что весной под горшки с рассадой.
На подоконнике цветок герани. Не знаю почему, но мама любила эти неказистые растения с не слишком приятным, резким запахом. Я перенял от неё симпатию к ним, также как к алоэ — лекарству на все случаи жизни, кактусам и амариллисам. Стрелки амариллисов с изумительными по красоте цветами набирали силу как раз к её дню рождения и ассоциировались с ним.
Трёхстворчатый шифоньер, не без изъянов, как всякая советская мебель. Однако всей семьёй мы радовались покупке во времена сплошного дефицита. Заглянув внутрь, увидел мамино красное пальто, и сразу вспомнил её образ — с шалью, в платочке. Мама одевалась просто, но элегантно. Она не пользовалась косметикой, не питала страсти к украшениям — их было чуть-чуть. Верхняя полка с простынями и полотенцами по традиции в образцовом порядке. Никто из нас никогда не пытался нарушить это мамино царство гармонии и чистоты.
А вот два книжных шкафа — всецело моя епархия. Наполовину они забиты толстыми литературными журналами перестроечной поры. Наверное, ежегодная подписная кампания была для мамы настоящим испытанием. Я выбирал более тридцати наименований различных изданий и упрашивал выделить очень серьёзную сумму из скромного семейного бюджета. Упрашивал, зная, что мама всё равно сдастся. Она благоговела перед моим стремлением читать, узнавать, сочинять, потом пересказывать ей и отцу. Если с папой мы зачастую дискутировали на разные темы, то она по общественно-политическим вопросам чаще всего со мной соглашалась. Да если даже с чем-то, возможно, в душе была не совсем согласна, то доверяла моим, как ей казалось, «энциклопедическим» знаниям.
Письменный стол с тумбочкой, ящики которой до сих пор забиты моими конспектами, выписками, тетрадями. На нём маленький вентилятор. Я подарил его маме, потому что она тяжело переносила летнюю жару.

Однажды, когда мне было лет шесть или семь, я забрался по пожарной лестнице на кровлю старинного «поповского» двухэтажного дома, в котором мы жили среди прочих приезжих семей в укромном уютном уголке. Перед окнами нашей квартиры росла могучая живая изгородь из акаций и тополей, чуть дальше бежал ручей, босиком по которому можно было бегать, набравшись храбрости — тут водились пиявки. Я обожал наше жильё, хотя с точки зрения современного человека оно, вероятно, выглядело убогим — к счастью, детям неведомы представления о бедности и богатстве. К радости детворы в доме был загадочный чердак, наполненный затхлыми запахами и странными сетями. Но на сей раз я забрался на крышу потому, что стал переживать из-за родителей, долго не возвращавшихся из леса. Развернувшись, сел на край, и сердце моё замерло от брошенного вниз взгляда. Я боялся пошевелиться, но ещё больше боялся за своих родных грибников, и тихонько звал: «Мама, мама...».
Я звал так в восемнадцать, когда у мамы заподозрили рак. Мы в семье страшно переживали, и в день, когда она отправилась за результатом, я загадал сложную комбинацию из букв. Раскрыв её, увидел словосочетание «не рак», и когда мать вернулась, то просиял, что гадание оказалось верным.
Звал так в двадцать восемь, когда она заболела сахарным диабетом. Приобрёл книгу о болезни, проштудировал, составил меню, ездил в магазины за продуктами с фруктозой.
Количество болячек и напастей росло и, безусловно, ангелом-хранителем мамы стал отец. Он делал уколы, измерял сахар, скрупулёзно вёл дневник выдачи многочисленных лекарств, использовал народные средства, находил эффективные препараты. Дорогой мой человек, всю жизнь горько оглядывавшийся назад из-за нереализованного потенциала в сфере боготворимой им математики, посвятил себя семье, явив пример высокой любви, дружбы и верности.
Звал я её и в этот, самый трудный месяц моей жизни. Карантин из-за коронавирусной эпидемии запретил посещение пациентов больниц. Надя один раз уговорила врача пустить её в палату, подержала маму за руку, погладила по волосам, но уже скоро режим снова ужесточили. Можно было надеяться только на чудо, как надеемся все мы в отношении близких — до последнего вздоха. Однако чуда не происходит.

Однажды во дворе нашего старинного дома папа с соседом срубили баню, выпили за успешный исход дела, отцу, который практически вовсе не употреблял спиртного, стало плохо. Мы с мамой (сестра Надя тогда поступила в институт и жила в областном центре) на ночь глядя пошли спрашивать по селу валидол или какое-то иное лекарство. Окна светились, многие по погоде были открыты. Мама обращалась к одним, другим — я удивлялся, как она знает по именам столько людей. Она знала всех. И потому что работала в сберкассе, и потому что искренно интересовалась людьми. Знала всех стариков из отдалённых деревень, рассказывала уйму связанных с ними занимательных историй. Её уважали. Сколько раз в течение жизни приходилось мне слышать: «Ты не Гали ли Олиной сын? Ой, так я же прекрасно её знаю!». Этого поколения теперь нет в живых, и с ним, по-моему, исчезло что-то важное и самобытное, отличавшее нас, как русскую нацию, во второй половине двадцатого века. По работе в слободском сбербанке её помнили женщины помоложе, кто-то из них заменял её в отпуске, некоторые командированные у жили у нас в пору, когда не было асфальтовых дорог. Спустя десятилетия в центральном офисе Слободского они узнавали фамилию, и я кивал: «Да, сын».
У мамы был волевой, решительный характер. Она отличалась прямотой и честностью, не любила отступать, могла постоять за себя. Часто вспоминала четвероклассника Кольку, которому в школе не уступала в борьбе на снежной горке. По окончании учёбы пошла в леспромхоз, где трудилась на сплаве леса. Подтрунировала над папой, припоминая его романтичные ухаживания после возвращения из Москвы. Какого-то пристававшего к ней на автобусной остановке нетрезвого попутчика толкнула так, что тот перелетел через скамью. Как-то пропившие снятые со сберкнижки деньги мужики оговорили её, что мать им деньги не выдала. Несколько месяцев шло следствие, мама очень переживала, но ни разу не опускала головы, чувствуя правоту. Она в принципе не способна была взять чужое. Она являлась типичным представителем советского народа (был в те годы такой внутри народа вообще), разделяя и воплощая в практику его идеалы. Лично мне в маме больше всего импонировало ярко выраженное чувство собственного достоинства, внутренняя гордость, что не мешало ей оставаться простой и открытой для окружающих.

Школьником я с большим удовольствием помогал матери сводить итоговый отчёт по сберкассе под новый год. На это уходило несколько дней напряжённой работы в каникулы. Я научился бегло считать на счётах, потом в нашем распоряжении появился калькулятор, и я был горд масштабом трудовых дел мамы. Впрочем, мне всегда была приятна совместная с ней деятельность. Не было для меня большей похвалы, нежели её радость и благодарность. Мы вместе пасли коров, косили и сгребали сено, пололи картошку, поливали огород, ходили за грибами и ягодами. Обо всём не расскажешь. Запомнилась горсточка ягод первой земляники на Косолаповской горе, которую собрал и протянул маме. За несколько лет до этого Надя стыдила меня за слопанные общие апельсины.
Однажды мы семьёй сгребали, копнили и грузили в телеги сено одиннадцать часов подряд (зависели от выделяемой техники, погоды, выбирать не приходилось). У меня от усталости и напряжения даже пошла кровь из носа. Возвращались за полночь. Вдруг на поле увидели огромных лосей, остановили машину, вышли и восхищались этими красивыми животными.

Через всю жизнь мама пронесла глубокую привязанность большой семье Кротовых — Двоеглазовых. Её родители Александр Терентьевич и Мария Егоровна, братья Викентий и Аркадий, сестры Нина и Клава, их супруги и дети всегда присутствовали в нашей жизни: обменивались визитами, писали письма, посылали поздравительные открытки (у нас сохранился пухлый альбом этих трогательных посланий). Всегда были рядом даже незримо, так как мама любила вспоминать семейное прошлое, а я любил расспрашивать о нём. Небольшая часть её воспоминаний записана мною в сборнике «Рассказы Машиной бабушки». Читатели моего блога не раз критиковали меня за них, аналогично за «Дедушкины рассказы» - неумелый, по их мнению, литературный труд. Я не в обиде. Писатель Васильев («А зори здесь тихие») в конце жизни признавался, что понимает — хотел, но не стал писателем уровня Льва Толстого. Я хотел, но вообще не стал писателем, но круг тех, на кого рассказы были рассчитаны, произведение принял. Мне приятны отзывы Нади, племянницы Ани, приятно, что запросила их прочесть двоюродная сестра Валя, что стали с интересом заглядывать в «самиздат» Маша и Настя, и даже поставили две миниатюрные сценки на наших семейных торжествах. Надеюсь, что будут к этим рассказам иногда обращаться дети и внуки наших детей и внуков. Будут в воображении иногда представлять голос, интонации мамы и папы, будут вспоминать тех, кого мы знали, кого мы любили.

Во второй половине 90-х я работал учителем истории в родной бобинской школе. Мне отдали в заведование кабинет, и летом я приводил его в порядок по своему усмотрению: систематизировал учебно-наглядные пособия, карты, ремонтировал, красил. Директор засмеялась, когда увидела маму, белившую потолок, которую хорошо знала, обращаясь ко мне: «На педсовете я сказала, чтобы воспользовались помощью родителей, но имела в виду родителей ваших учеников!».
В течение жизни она всегда чувствовала, что её детям требуется помощь и ненавязчиво, скромно её оказывала.

Великие труженики. Так определила родителей соседка Людмила Макаровна. Они не знали покоя в хозяйственных делах. Держали трусливую овечку, и мама вязала шерстяные носки и рукавицы, которые я особенно любил за мягкость и тепло в любой мороз. Завели умную козу, которая, я полагаю, понимала человеческий язык. Свиньи, телята, кролики, курицы. Семейной любимицей была корова Машка — грузная, мощная, знающая себе цену. Разработали большой целинный участок под огород, собирая завидные урожаи овощей и томатов.
Мама не любила путешествовать. До моего рождения она с папой и Надей побывала в Сочи, а потом однажды отдохнула по путевке на Кавказе. Среди книг она отмечала «Философский камень» Сартакова и произведения Проскурина. Культурные центры её не притягивали, ограничивалась телепередачами. Одно время я критиковал её за склонность к сериалам вроде «Богатые тоже плачут» или «Санта-Барбара», но впоследствии смирился и интересовался у неё развитием сюжетов. Больше всего мама тяготела к творчеству своих детей, внуков и правнучки. Шли годы, и на традиционных семейных сборах по праздникам за полвека менялись лишь юные артисты: после нас с Надей Аня и Паша, потом Настя и Маша.
Её страстью были прогулки за грибами. Ещё в школе мне купили мотоцикл «Минск», и мы стали ездить за ними за Бугровицу, за Мышкино, в Сапожнята — по всей округе. Но пальму первенства она отдавала кордону с его берёзовыми рощами посреди изумительного соснового бора. Что же такое счастье? Счастье — когда можешь неспешно пройтись с мамой по лесу, о чём-то тихонько переговариваясь…

Жизнь прошла. Остались блики воспоминаний. Наверное, сегодня впервые я не могу сказать искренне, что люблю тебя, жизнь. В детстве я любил мечтать, представляя себя в корабле, пересекающем космическое пространство. Зачем же вечность и бесконечность, если сознание вспыхивает на миг, озаряется любовью и почти тут же угасает? Я верю, что в каких-то неведомых дальних мирах мы встретимся снова. Верю. Я буду ждать тебя, мама.
Tags: Бобино, Кировская область, Слободской район, мама, мои рассказы, отец
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments